А. И. Деникин. De profundis...



Автор: А.И. Деникин
Дата: 2013-12-13 17:36
1917–1927 годы… Черные годы, кровью и грязью записанные в книге судеб России. «Победители» ликуют. В слове, в песне, в музыке, в графике, в пышных зрелищах являют миру свою непритворную радость. Еще бы: ведь десять лет, десять бесконечных лет — непостижимо для них самих — длится уже их властвование над страною.  От края и до края земли разносят они весть о «ликованиях народных»...  «Народ ликует»... Сколько глубокого трагизма в этой фразе.  Распяв плоть, они полонили и души многих. Насилием, муками, страхом, голодом, бесправием, — они заставили не только молчать, но и славословить.

 

Служитель Бога Вышнего, призывающий к неосуждению богоборческой власти, «радующийся ее радостям и печалящийся ее неудачам»...  Ученый, на развалинах школы, науки, над могилами безвременно ушедших бесстрашных и бескорыстных служителей ее — восхваляющий советские «достижения»...  Писатель и журналист, сменившие вехи, оплевавшие то, что раньше называли «светлым, вечным», и слагающие гимны распутству новой жизни...  Старый боевой офицер, болезненно переживший унижение страны и крушение армии и под конец «познавший — здоровую сущность советской власти»... Не первый раз уж он «ликует». Я помню его хмурое лицо еще в 17-м году на первомайской манифестации, когда он плелся в колонне, над которой реяли уже и большевицкие знамена и плыли звуки интернационала…  И другие: «сотрудники», спецы, нэпманы, «беспартийные»...  И с ними безликие толпы подневольных «граждан» покорно следуют за колесницей «победителей». Пока, до времени...  Не правы те, кто в этой удручающей картине видят только моральное падение. В ней — глубочайшая жизненная драма. Ибо это — пир во время чумы. И нынешние господа положения согнали на него миллионы людей, для которых «октябрьские торжества» — жуткая тризна по близким, безвинно погибшим и погибающим от рук устроителей пира, тризна — на костях и крови.  Страшен вид человека, замученного в подвалах чрезвычайки... Но еще страшнее облик его матери, принужденной по наряду комитета шествовать к «мавзолею» для поклонения останкам... палача.  Может ли быть пытка утонченнее?  «Народное ликование»...  Мне представляется картина: Тишина. Мрак. Огромная, бездонная могила, наполненная до краев человеческими трупами. Их миллионы. И все еще несут, несут...  Кто они? Не все ли равно, какие политические и социальные грани разделяли их при жизни. Не все ли равно — принадлежали ли они к буржуазии, пролетариату, крестьянству. Братская могила — и одно имя всем:  «Умученный большевиками».  Тишина и мрак. Но эта тишина говорит громче, чем все громкоговорители, нагло прославляющие «советское строительство». Но этот мрак светит ярче, чем все обманчивые праздничные огни веселящейся толпы.  Они взывают к небу и человеческой совести, требуя справедливости и возмездия.  Ведь в этой бездонной русской могиле вместе с окровавленными трупами погребены и молодость, и сила, и талант; погребены невознаградимые культурные ценности страны, ее интеллектуальные и рабочие силы, ее чаяния и надежды.  А вокруг могилы идет дикий шабаш. В безумном хороводе сплелись руками и устроители пира, и те, чьи матери, дети, отцы, родные и близкие лежат в могиле. Их держат цепко — не вырваться. Их лица застыли в штампованном выражении благонамеренности. Их голос молчит или произносит штампованные приветствия. Они не смеют открыть свои душевные муки, не смеют громко помянуть своих мертвых.  В эти дни русской скорби они особенно несчастны.  Мы, живущие под чужим холодным небом, но свободные духом, разделяем их скорбь — нашу скорбь. В эти дни во всех концах мира, куда занесло нас злосчастье, — в храмах и в душах — мы вспоминаем благоговейно всех павших от руки большевицкой.  Вечная им память…  Тихий перезвон колоколов, печальные звуки погребальных песнопений — пусть разнесутся набатом по лицу земли родной — «гудя, негодуя и на бой созывая»…  
Верим, Господи, Твоему произволению.

Борьба за Россию.
№ 50. Paris, 5 ноября 1927. С. 1–2